Новый подкаст! «Точки опоры» (18+)

Привет, это Филипп Диткова. Мы все еще работаем над третьим сезоном подкаста отвечают серийские мистики. Идет очень трудно, скажу честно, но мы очень стараемся. Но мне кажется, что вам, нашим слушателем, может понравится еще одна затея разомасса. Сейчас вы услышите первый выпуск нового подкаста. Он называется точки опоры. Придумала его наш редактор, редактор с серийских мистиков, Лизома Натиди. В этом подкасте филолог, библист, культуролок, аннашмайно-великаново рассказывает о библийских корнях и европейской культуры. Отвечает на очень сложные вопросы. Здесь, в этом наше фиде, мы выложим только этот первый выпуск подкаста. Подкаста точки опоры - это говорящие названия. Пекот остальные выпуски подкаста можно будет услышать в приложении радиорзомасс и на сайте арзомасс академе. Очень советую всем послушать и до скорого. И возвращается прав в землю, чем он и был. А дух возвращается к Богу, который дал его. Суета Суета, сказал Клезяст. Все, Суета. Здравствуйте. Меня зовут Лизом Рантиди. Я редактор подкаста торзомасс точки опоры. Это подкаст о таких идеях, представлениях или концепциях, на которые мы все так или иначе опираемся, даже если сами это внезамечаем. И мы решили посмотреть на них и разобраться. Откуда они появились, как развивались, что в действительности значит, и как они могут и сегодня стоять до нас точкой опоры, когда кажется, что опереться совсем ненавчто. Каждый выпуск нашего подкаста будет посвящен одной такой идеей или вопросу. А искать точки опоры мы будем в бюблейских книгах. Вместе с бюблейистом, доктором культурологии, профессором центра изучения религии РКБУ, Анны Иринишный, Шмайный Великановый. Да, я сказала вместе, хотя говорить будет только один человек, Анны Иринишный. Но мне бы не хотелось, чтобы вы воспринимали эти записи, как лекции поведения в ветхий новый завет. Это скорее разговоры с нами и с авторами этих текстов, и попытка понять и присвоить такие далекие сегодняшнего дню бюблейские книги. Вопрос, с которого мы решили начать, наверное, когда-нибудь волновал каждого. Как быть с тем, что ты и твои близкие, когда-нибудь умрут. Кажда религия и культуры решает его по-своему, но чаще всего ответ заключается в противопоставлении тела и души. В этом выпуске мы поговорим о том, откуда взялось это противопоставление, как она помогает нам справиться с мысль о смерти и помогать ли вообще. А что, если мы не верим в безмертия души или нам не близки традиционные религиозные ценности, как тогда примириться к сострахам смерти? Мы поищем ответы на эти вопросы в книге Иклисиаста, одной из самых известных книг ветхого завета. Есть такая книга в пиблии, по-русски её принято называть книга Иклисиаста или проповедника. Мы так с вами привыкли, что это небольшая, но очень известная. В пиблиейская книга называется Иклисиаст, что мы себя не спрашиваем о том, что это. Ответ звучит нескобискураживающее, неясно, что это. Неизвестно. Да, есть другая пиблийская книга, которая вообще принято и номинка туре называется похожую клизиастику. Прыне её можно сказать с полной уверенностью, что это просто прозвища, а именно то, что часто читается в церкви, то, что любят читать церкви или собравшись. А её собственное название - это Примудрость и Суса сына и Сирахова, или Хахмад Бенсира, то, что сохранилось на Иврити и это сочинение, который может датировать с точностью до года, и у которого есть автор обстоятельства, написания всё с ним в порядке. А это, казалось бы, вроде то же самое, на самом деле просто по аналогии. Называть эту книгу и проповедник придумал лютар, то есть, как вы понимаете, очень поздно. В оригинале на Иврити она называется Когелет, и слово это неизвестно, что значит. Ясно, что это слово происходит, скорее всего, от слово Кагалль, известного и русскому чаюку Кагалль, и обозначающую общество и врейское общество. Однако, что он делает в этом обществе, этот суфикс, Когелет не проясняет. Это действительно не ясный вопрос, потому что внутренняя форма понятно от слово Кагалль, общественник, а также нельзя. Вот придумано очень было хорошо, что он делает в собрании. Говорит, если бы он был жрет священ с ужительом, он так бы об этом сказал. Он говорит, что он царь, поэтому название можно считать условным, условенный автор. Хотя он говорит о себе сам, я Когелет, сын довидат царь над Израилем в Русаливе, и тем самым точно указывает на себя, как на Саламона, потому что Саламон был единственным сыном довидо, помазанным и царствовшем над Израилем, но также, очевидно, что всерьез он себя саламоном не считает. Он несколько раз в разных местах, как бы указывает на своё высоком, может быть, даже и царское положение, но не скрывает того, что он человек поздний эпохи, пользующийся в быту таким предметами осуществания, которых царь Саламон не знал. В следующей жизни, который царь Саламон, чтобы всё было в ством, сомневающийся в существовании Бога, чего Саламон явно не делал, и, кроме всего прочего, языковые особенности, текста указывают на то, что текста тот настолько поздний, что от Саламона реальна жившего его отделяет лет 650. То есть это почти так, как я бы сочула себя автором Солу по полку Игриев, но или, по крайней мере, жить и я при подобного Сергея. Сочинение это, судя по всему, написано в третьем веке до нашей эры, в нём встречаются персетские заимствования и много поздних армиизмов. Есть и следы знакомства с неизгреческим языком - это греческих заимствований там нет, но с греческой культурой - это эленистический текст. И во многом всё, что я говорю, сводятся, опять же, к загадкам. Он написано одновременно стихами прозой. Причём зачастую, фраза начинается, стихами заканчивается прозой или наоборот. И вовсе не потому, что автор не отличает стихов от прозен - это несомненно приём. Маса посовется по говорок и их иронического абсурдного, а иногда прямо критического пересмысления. Всё же это нет. Итак, это такой разговор самим собой, как у Марка Вреля, да. Поэтому, конечно, лютор подчеркивал, называя его именно проповедником, последнюю часть, когда он говорит бойся болга, что всё это сводится к некоторой проповеди. На это очень длинная проповедь. И в процессе этой проповеди он высказывает такое количество сомнений, что я бы не поставила такого человека проповедовать. Беседующий собравший гостей представляется Петрония орбитер, который собрал у себя на вилле. Большое количество людей и перед ними упражняется в острову. И это возможно. Но всё же человек верующий, поэтому уж совсем Петрония предстоит себя трудно. Это монолог. Иногда монологу исповедена, да, и монолог издевка. Другие голоса слышны как гипотетические противники, спорщики, но никакого, так сказать, равного. Собеседника нет, и нет развития сюжета, почему один обзат следует из другого не всегда понятно. Скорее всего, в одном отношении он говорит правду, а именно, что это написано в Русалиме. Долго время считалось, что написано в Александрии, но никаких оснований, никаких прямых указаний на то, что ему знакомы Греции или и гипет. Нет, это столичный город, и он столичный житель, и, скорее всего, житель Русалима. Итак, поды тоже можно сказать, что это сочинение совершенно своеобразного жанра и стиля, написано неизвестным пожелавшим скрыться под именем наиболее освещенным традицией, как имя Мудрица, под именем царя Совомона, где-то в третьем веке, в какой-то столице, скорее всего, в полистине. Существует знаменитое место в томудическом трактате, ядаем руки, где обсуждается эклесиаст и песни, песней пачкуют, точнее, оскверняют руки или нет. Для нас это звучит странно, но в действительности самые профанные и самые закральные, как усходятся в обращении с ними. Человек не должен хватать руками, скажем, чашу священную и нечистоты не будет брать руками. Да, в обоих сучах оскверняет руки. Руки ли оскверняют этот предмет или он оскверняет руки, но он не должен входить просто так в соприкосновение с руками, поэтому вопрос о том оскверняет ли руки и эклесиаст и песни, песни это вопрос о том входит ли они в канон, еврейский. И в обоих сучах, после жарких, но, возможно, у соловных споров, то есть, может быть, это гипотетическое предположение, а вдруг бэнуда и не вошло в канон. Это сочинение, да, еврейский язык научителям удрицы сходятся в том, что эклесиаст входит в канон. Кроме того, в христианском самым первым списке в каноне милетона и песка пасардейского, это конец второго века и эклесиаст присутствует. Так, что, хотя этот вопрос и вставал, может быть, задним часом, может быть, актуально включат ли, но в известные нам каноны он во все входит. Помогло ли ему содержание все же, духовные, помогли ли качество письма или помогу обсявды пиграфикой? Все-таки никакой текст самому она выброшен быть не мог. Да, пора я привину, но как-бы-то не было в канон входит. Я читаю отрывки из эклесиаста в синадальном переводе, о которых мы будем, собственно, говорить. Гого третья стихи со 16 по 22. Еще видел я под солнцем, место сюда, там без законей, место правда, там неправда. Сказал я в сердце своим праведного нечастие, будет судить Бог, потому что время для всякой вещи и суд на цяким делом. Сказал я в сердце своему сынах человеческих, чтобы испытал Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные, потому что участь сынов человеческих и уча животных участь одна. Как те умирают, так умирают и эти, одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все, су и та, все идет в одно место, все произошло из права и все возвратится в прав. Кто знает, дух сынов человеческих восходит ли вверх, и души вотнах, сходят ли вниз в землю, и так увидел я, что нет ничего лучше, как насваждаться человеку делами своими, потому что это доля его, ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него. Господствующий, ну такой расхожий точкой зрения в европейских, христианской и удел христианской цивилизации, в которой мы живем, было на протяжении многих столетий представления о резкой враждебности души и телой, и том конфликти, который происходит в момент смерти, причем отношения к телу свожилось как к тому, что должно просто истребиться исчезнуть, а к душе, как к тому, что понесет засужженное наказание или получится засужжено награду. Эта точка зрения восходит к ватону, к представлению о том, что тело это темнице или могило души, и тело должно есть леть, вся материя уничтожится, рано или поздно, душа вернется в идеальный прекрасный мир, мир, вечный мир и дей. Но протяжение действительно очень многих столетий - это патоническая затем более уточненная дня патоническая точка зрения воспринималась как итянская. Библи все вообще совсем не так. В раннем христианстве тоже безусловно не так, а эта точка зрения, очень вылегризовна, я ее пересказала античная, и попадает в виблию очень поздных в сущности, формулируется только в книге "Иклизиаст". Но она не сколько не христианско, чему простым доказательством служит веро воскресенье. Когда постопавил, рассказывая в чём его вера просвещенным начальствующим римлинем, начал говорить о воскресении мертвых, которые акция их была, ты безумствовываешь Павел, прям много учёных составляет тебя безумствовать, а другой раз, с той же неудачной попыткой, закончилась со вами об этом и послушаем тебя в другой раз. И да, то есть сознание культурного именно, может быть не только впитавшего какие-то расхожие взгляды, какое-то общие место, но и читавшего, слышавшего, скажем, и плотно. Человека такая представление о смерти входит в его голову. Это бесспорно, но даже является отправной точкой всех его. Размышление действия, представление без смерти, как-то входит в его голову о представлении о воскресении не так. Библейская точка зрения, другая. В целом, если можно говорить о Библейской точке зрения, но скажем, точка зрения, которые мы можем увидеть в книгах пророков, более-менее заключается в том, что человек живёт полной жизнью. Он умирает целиком, и в какой-то момент Бог воззовёт его цельность человека, его неповторимый голос, жесты, взгляд, столь же дороги Богу, как они наороги его любящим и любимым людям, и поэтому распавшийся союз телой и душей будет Богом восстановлен, и человек воскреснет в виде единства телой и душей. Почему я заговорю об их лезясте? Почему мы его читали сейчас, потому что он не то, что выбивается, он начинает другую тему. Он говорит, может быть, души вотнух тоже, идет вверх как человека, а может быть, у человека никакого духа нет, и он идет в землю вместе с тем, что он называет духом. Мы не знаем, говорит эклезиаст. Нам дана только эта жизнь, кончающаяся смертью, и это бывает жестоко, не лепо, не справедливо, и кончается с этим всё, что мы можем ощутить. Особенно он настаивает на том, как волн, что человек смертен, к сожалению, внезапно смертен, он настаивает на том, как бессмысленно жить завтрашним днём, бессмысленно копить другом месте, он говорит, отпускай хлеб свой поводом, не нужно думать о завтрашним днём, это невозможно, самое печальное, что может произойти с чёовеком, это умереть, прожив всю жизнь как собака на сенье, скопить и не потратить. Всё для детей, одетей ты нет, и так далее. Глава Пятая, стихи с 12 по 15-й. Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем, богатство, сберегаемое владельцем его вред ему, и гибнет богатство этот несчастных сучев, родил он сына и ничего нет в руках у него, как вышел он на гимузы троба матери своей, таким и отходят, каким пришёл, и ничего не возьмёт от труда своего, что мог бы он понести в руке своей, и это тяжкий недуг, каким пришёл он, таким и отходят, как же пользы ему, что он трудился на ветер. Глава шестая, сихи с первого по 5-й. Есть золоо, которое видел я под солнцем, и оно часто бывает между людьми, бог даёт чёовеку, богатство, мущество, сулаву, и нет для души его недостатка ни в чём чего ни пожелал бон, но не даёт ему бог пользовать этим, а пользоваться тем, чё чёовек, это суетай тяжкий недуг. Если бы какой человек родил 100 детей и прожу многие годы, но душа его не насваждалось бы добромы, не было бы ему и погребения, то я сказал бы, выкидашь счастливее его, потому что он напрасно пришёл и отошёл в тьму и во имя по крытам ракам, он даже не видал и не знал солнце и ему покоение нежли тому, а тот хотя бы прожил 2000 лет и не насваждался добром, не всё ли пойдёт в одно место. Поскольку человек конечен, это экризиастячески подчеркивает, совершенно не знает будущего, и никто не приведёт его посмотреть на то, что после него это точку зрения очень тоже сильно отличается от пророческой, да и от позднейшей, скажем, творческой точки зрения, что то, что мы сделали, если мы это сделали, как следует с Божией помощью, нас совесть, оно в любом случае нас переживает. Есть вечная жизнь или нет, её у нас, но она точно есть утроется рублю, или скажем у нас кальной живописи, спещера альтомира, но произведение человеческой руки, которые никогда не рассчитывали, что на них будут смотреть, а не в темноте, тем не менее человеческий дух вот в них без смертин и десятки тысяч лет живёт. Думаю, что экризиаста стоит читать не только буквально, но и против того, что он писал, книга полна намеков, и то, что я сейчас, сказала, конечно им тоже учитывалось. Это сложное сочинение. Последняя двенадцатая глава, сложно составное в ней есть и более ранее-болепозней тексты, с их с первого, по-восьмой. Помни создателя твоего в дни юности твои, дакуле не пришли тяжёлый дни, и наступили годы, которых ты будешь говорить — нет, не удовольствия в них. Дакуле не померкли солнце и света, уна и звёзды и не нашли новую тучу след за дождём. В тот день, когда задражаться, стерегущий дом, и согнуться мужей силы, и перестанут малать мелящие, потому что их немного осталось, и помрачаться, смотрящие в окно. Запираться будет двери на улицу, когда замолкнет звук жорного, и будет вставать человек по крику Петуха, и замолкнут через пене. Высоты будут им страшны на дороге ужасы, зацветёт миндаль, эти жилеет кузнечек, и рассыпается каперц. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовой окружить его по улице плакальщицы. Дакуле не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшину источника, и не обрушилась колесо над колодцем. И возвратиться прав в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, который дал его с уета, с ует сказал, к лезясту. Все, с уета. Это не описание сельского хозяйства, это описание человека. Это то, что происходит в старости и приводит к смерти. Тем не менее, конечно, весь пафосы к лезяста состоит в том, что мы знаем только нынешний момент. Неизвестно нам, что было до нас, хотя он постоянно утверждает, что было то же самое. Бывает нечто, о чём люди говорят, это новое, но это только старый год вернувшись вновь. И никто не приведёт нас посмотреть на то, что будет после нас, хотя и это тоже по его мнению то, что уже бывало. Но во всяком случае, мы ничего не знаем, кроме этого настоящего момента. Смерть, как сказал поэт, жизнь ведь небольшая вещь. Вся бывает, соберётся, намезинцы, на конце ресницы, а смерть вокруг неё, как море. Вот примерно такую же точку зрения, почему и называют его величайшим и первым. Пессимистом в чайческой истории выражает и к лезяст, говоря, что и до смерти после смерти всё неизвестно, а есть только этот момент и те люди, которые перед тобой радуйся с женой, у которой у тебя есть детьми, у тебя есть делом, руг твоих радуйся. И в этом призыве радоваться настоящему моменту, на мой взгляд, и к лезясту возвращается к представлению о человеческой цельности, противоречащей его высказываем о фатальной разолке. Потому что он не делает большой разницы между радостью дружбы, когда лежат двое, теплоем одному, как согрется, когда идут двое, один упадёт другой, подымят его, если идёшь один, то подымят тебя. Между радостями духа, Бога, Слушай, между радостями любви, женуют твою радуюся пусть, она упоевает тебя. Радостью труда, которую увидишь плод, и телесными радостями, ешь и пею бы в этом всё для человека, говорит он. Причём видит это очень конкретно, сначала ты посел хлеб, потом сжал, потом собрал жид, потом испёл к свежей коровой и съел его, не один, а в обществе же. Ну и детей, друзья, и запивая вину мы своего виноградника, где ты сам топтал эти грозья, и потом сделал молодой вину. Всё это мы видим абсолютно нерастельно. Мы не видим, чтобы он говорил, отбросить телесной радости, погрузись в молитву в одиночестве, вот тогда ты получишь награду, ничего подобного. Но не говорит он и того, что пей как свиньяпок, а ты не забудешь, что ты смерть он хотя бы на один миг. Нет, он не предлагает чёку забывать, и это смерть стоит всегда, как бы рядом с ним, но вывод, которую он делает из этого, не тот, что я зачем-то, да вообще всё. А вы вот он делает такой бесценен этот миг, всё остальное фантазия. И здесь мне приходит на ум человек, который, ну, максимально не похож на эклезяста, как мы вы себе представляем, да? Эклезяста мы представляем в виде разочарованного и знежанного арестакрата. Да, он начинается слов, что он был царём над Русалимом. Это, конечно, условность, но это тот, тон, который он хочет задать. Это человек несметного богатства, без конечного образования, гидонист. И таков его вывод есть только то, что есть сейчас. И только в этом полностью отдаваясь, трудую любви другим людям, ты можешь прожить. Человек, который вспомнился мне, это Метрополит Антони Сурческий. И вот он рассказывал не один раз такой эпизод из своей жизни. Его арестовали нацисты, когда он, под чужим именем, с чужими документами, провозил некие запрещенные вещи в оккупированном Париже. И вы задержали, и он вдруг понял, что у него ничего совсем ничего нет. Прошу его в него не было, потому что он был по подложным документам. Человек, я че документу у него ничего не знал, не мог, поэтому воспользоваться не его не своим прошлым. Он был никто. Будущего не было, потому что вероятность была 9 из 10, что его расстреляют на месте. Уже было недалеко от высотки, и нацисты были крайне ожесточены и запуганы. И вообще ничего не было известно об этом будущем, но скорее всего смерть был только этот момент, который он никто мог жить. И тогда оказалось, что вся полната жизни сосредоточен в его общении с кем, с этим насыским солдатом, который его схватил. И действительно между ними возникрос ковор. И этот солдат его спросил, а как по вашему война идёт? И он подумал, что врать и запираться нет никаких оснований, все равно только этот момент. Сейчас он меня выведет и пристрелит и сказал, "Чудно идёт война. Мы вас бьём!" Так вы что спросил? Действительно? Боритесь против нацизма? Да, сказал вводык. Тогда юный Андрей блюм. Я тоже против них сказал этот человек. Бегите! Естественно, вводыка никогда не видел больше этого человека, но приводил этот пример для того, чтобы показать и то, что у нас есть на самом деле только настоящая все остальная фантазия или память. Будущая фантазия и прошла, и иногда может иметь реальность настоящего, но вот в такой ситуации он её специально показывал, что бывает, что и прошло нет. Но не менее важно, что вся полната жизни раскрывается в общении. Если бы он не стал общаться с этим человеком, не сказал бы ему правды, не вызвал бы к себе этого особого отношения, наверное, он передал бы его в комендатуру и дальнейшее неизвестно. Но вот, как говорит постарнак, общение между смертными и бессмертными. И как не странно, если мы вчитываемся выклизяться, то мы видим тоже мысль. [музыка] Ну вот тогда действительно зададимся вопросом. Если в самой проблемной условно говоря, в самой отыстической еще более условно говоря, бюблейской книги все-таки мы видим. Практическое единство, хотя бы в какой-то момент времени тело и души. Откуда же вообще взялась эта идея? С точки зрения самых разных религий и бесспорно на протяжении истории христианства, откуда это ненусть, страх, презрение к телу, противопоставления, сводящиеся к тому, что дух надо очистить и душу от соприкосновений и стелам. Две вещи приходят мне в голову, прежде всего. Во-первых, это интуиция человека бесконечной древне. Смерть это распад гниени и человек категорически против. Как и все живое, этот запах, этот вид вызывают максимальный ужас от вращения. Это выражается во всех цивилизациях, скажем, бюблейская, которую мы говорили в запрете пригасновение к мертву. Вероятные имеют и какие-то биологические стоки. Явление связано с тем, что это максимально за разное опасное вещь. И человек её не принимает. Глядя на черепьёрика, гамлет спрашивает, так же ли выглядел Александр Македонский после смерти, так же ли он вонял. Это невыносимо, однако наблюдаемо, ничего другого не наблюдаемо. Человек знает внутри себя две вещи, что он вот так вот будет выглядеть, вот так распадётся. Гнижение земля, в которую он превратится всё это, из другой стороны он знает, как знал Князь Андрей. Противоречия между тем узким и телесным, кем был он и даже она, и тем бесконечным, что жило в нём и в ней. Это противоречия, разрывающая человека, он определяет, как противопоставление между душой и телом. Или, скажем, аккуратнее между его смертной и бессмертной части. Наклизиастыми дерзость, скажем, может быть, отыльюся, и бессмертная часть отправится туда же куда и смертно. Но древнейший и до сегодня интуиция человека говорит ему обратно. Кто жил в ничто не обратиться. И поскольку в ничто очевидным образом обращается тело, у нас остается надежда уверенность знания. Дово, что душа, дух не умрет, отсюда берётся противопоставление, смертная и бессмертная часть. Понятно, что отвращение к телу даже ненависть к нему вызвана именно его смертностью. И задача, которую ставят себя в разных культурах аскет, скажем, состоит в том, чтобы вводить этим непослушным инсуществом. И не годным, потому что конечным. До такой степени, чтобы ты мог его отбросить, когда захочешь. Саньясян может прожить 5000 лет, потому что может ему надо есть, и он умрет по своей воле. То есть, абсолютно полное вводение - это один путь или абсолютно полное умер вшление. Это другой путь. Реальность тела не должна в торгаться в мои размышления. Я, например, хочу есть. Я имею в виду не то, что люди все проголодываются. Я имею в виду, что существу вали, например, и существует и сейчас. Вогере о смерти, где голодание на уровне распада белка. Человек не достигший полный власти над своим телом, отрешение от него, негации его, а чем кроме еды в этот момент не в состоянии, не думать ничего хотеть, он только голод. Это вот потребность на уровне абсолютно элементарного. Мана, хаскет, достигший просветление, не замечает, что он голоден. Он не допускает до себя этого сознания, умирая с голоду, точно так же, как и тот доходяга, который лежит миски. Мне кажется, что это только два пути, которые лежат перед человеком. Отдаться во власть своего тела, его потребностей. Я говорю специально, как вы видите, не обыслишествах, а абсолютный элементарных потребностях, базовых потребностях. Или победить их, отрешиться от них. Что означает, разумеется, отрешиться полностью от тела, если речь идет об базовых потребностях. Сан Ясин может и не дышать настоящий йог. Он может достичь того, что по нему проедут на танке. Он со своим темом разознакомился. Отсюда, кстати, история чудеса. Хасающийся и христианских светлых подвижников. А человек достиг такого отрицания своего тела, что, например, он ничего больше не весит. Для себя он может левитировать. Несколько вещей я хотел бы сказать по этому фоду. С точки зрения, очень раннего христианства. Как я его понимаю, может быть ошибаюсь. И библейского может быть. Буду свою прошу прощения. За такое слово. Всякий грех тело - это грех против тела. Душа грешит. Язык различает четыре вида вкуса. Вкусненького хочется не тело. И так и все остальное. Тело очень просто. Поэтому вырывая корни души и стело, человек на самом деле расстается не с телом, а с теми, так сказать, фантазиями переживаниями, которые связывают его душу с телом. Продолжает или начинает борьбу с душой, с ее, так сказать, телесной частью. Другое присове на то же тему борьба с плотью - это борьба за тело. Духу вообще все равно. А вот те уни все равно, что вы его поите водкой каждый день. Это плотская потребность губит тело. И поэтому человек, как бы работая над своими телесными потребностями, на самом деле, работает над тем, чтобы телу стало лучше. И пожалуй, последнее, что я бы сказал на эту тему. Это то, о чем говорил мать Морис Капцова. И что мне кажется гораздо более актуальным в наше время, чем старинный, хотя, может быть, и не такие древние противопоставления тела и души, которые живут в христианской цивилизации. Она говорит о такую простую вещь. К плоте своего ближнего у человека должно быть совершенной, но и отношение, чем к собственной, ее нельзя умиршлять. Человек находится в трех ситуациях. Грубо, скажем, в применении к еде, который мы говорили до сих пор, который так часто поменает клизиаст. Он может обжираться. И кризиаст замечает, что, конечно, можно, почему нет все равно сегодня помрешь, но только много ли в этом радости? Он может ограничивать себя в пище, вплоть до полного. А вводение своим темностоку, что ему нужно допустим, кусок сухого хлеба и стакан воды раз в неделю. Это достигали еврейские модрицы и христианские аскеты, и аскеты других религий. Но он еще может и угощать, и кормить. И голодному чужому ребенку, которого ты привел к себе домой, ты не дашь корпус сухого хлеба. Ты будешь готовить, и то и все сначала диетическую пищу, потом вкусное, чтобы он ножил, чтобы оживание только тело егоной душа, а той любви, которая съедобна. Мне кажется, ну, я не призвана здесь проповедовать, а только делюсь своими какими-то наблюдениями, что примирение этих врагов, тело и души происходит не в нас, не в аскезе, и не в донжуанском саму удовлетворении. Помните, он устраивает праздник, он один там сидит. Один есть вот оно, это примирение в другом человек, в совместной трапезе, в гощении, где по советую кризисто встречается и наш труд приготовить. И тот второй, с которым нам тепло, и сами эти дары, Боже, любовь ставшая пищи. С тихотворения Ольги Сидаковой - зеркало. Милый мой, сама не знаю, к чему такое бывает. Зерклица вьется рядом величиной с Чечевицу или как зерно просяное. А что в нем горит и моница смотрит, видится, сгорает, лучше совсем не видеть. Жизнь ведь небольшая вещьится, вся обывает, соберется на мизинце на конце ресницы, а смерть кругом не ее, как моря. В следующем выпуске мы поговорим о том, почему страдают невинные, и откуда вообще в мире зло, а точку опоры попытаемся найти в книге Йова. Над подкастом работали редактор Лизом Рантиде, расшифравщик Крел Гликман, фак Чекер Юлия Гизатулина, звук режиссер Камил Шеемарданов, выпускающий редактор Виктория Малютина Лупашина. Мы благодарим за помощь Мику Глубовского, а Филиппы Дзетко еще и за чтение стихов. Редактор субтитров А.Кулакова